Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми личностями для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже говорили о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Богдановиче и Василе Быкове, Янке Купале и Якубе Коласе, Максиме Горецком и Кузьме Чорном, Максиме Танке и Михасе Стрельцове, Янке Брыле, Алесе Рязанове и Янке Мавре. Герой этого текста — Рыгор Бородулин.
1. Невероятно любил мать
Рыгор Бородулин родился в 1935 году в Ушачском районе на хуторе. Через два года тот снесли, и семья переехала в Ушачи. Отец поэта не вернулся с войны: погиб в партизанском отряде. Будущего классика воспитывала мать — Акулина Бородулина.
«Тыповая ўшацкая аўдавелая з вайны гаротніца, у якой адзіная ўцеха ў жыцці — сынок. Геніяльны нацыянальны паэт, што для маці, аднак, мала значыла. Для маці значыла ўсё толькі тое, што ён — сынок. І жыла яна тым вялізным пад неба пачуццём, вышэй ад якога не бывае нічога», — писал о ней Василь Быков, друг и земляк Рыгора (между их домами было около 15 км). «Мама ж была для мяне самым лірычным чалавекам на свеце, самым тонкім, самым чулым і самым пяшчотным», — признавался сам Бородулин.
Пожалуй, никто из других отечественных литераторов не писал о своей матери так много. Бородулин посвятил ей сотню стихов, отдельный сборник поэзии «Евангелле ад Мамы», издал переписку с ней под названием «Паслаў бы Табе душу…».
«Ён штодня маліўся да мамы, ён напісаў адмысловую малітву. У мяне ёсць яе дыктафонны запіс, і калі слухаю — перахоплівае дыханне», — рассказывал исследователь Михась Скобла и добавлял, что однажды стал свидетелем, как Рыгор подошел к памятнику с барельефом матери, обнял его и поцеловал: «І стаў гаварыць з маці — як з жывою. Мы з [даследчыкам] Сяргеем Шапранам ажно разгубіліся».
«Мне здаецца, дзве маці — маці Куліна і маці-Радзіма — пэўным чынам атаясамліваліся ў паэзіі Барадуліна. Адна жыццё дала, другая прыняла ў сваё ўлонне», — считает Скобла.
СВЯТЛО
(Вушацкае паданне)Яны сядзелі каля агню,
Кармілі галодны агонь ламаччам.
І сын раптоўна схапіў галаўню
І торкнуў, гарачую,
Ў вочы матчыны.Агонь ні на што не зважаў,
Балюючы,
Ды стала светла аслеплай начы
Ад крыку матчынага балючага:
— Сыночак, рукі не абпячы!..
Возможно, одной из причин такого отношения было то, что другая самая близкая женщина, жена Валентина Бородулина, не боготворила его, как это делала мать, возможно, не всегда должным образом ценила его талант. Но ничего удивительного, ведь в семейной жизни Рыгор не имел особых причин гордиться собой: он долго злоупотреблял алкоголем (бросил в середине 1970-х) и почти не участвовал в воспитании дочери.
«Павінна прызнацца, што не думала, што Рыгор — такі глыбокі чалавек і паэт. Мне здавалася, што ён найперш лірычны дый толькі, а калі прачытала ягоныя „Ксты“, зразумела, што памылялася. Гэта было для мяне тым больш дзіўна, што Рыгор у апошнія гады не чытаў філасофскія кнігі. Значыцца, я проста недаацэньвала яго», — признавалась Валентина (между тем «Ксты» вышли, когда их автору было за 70).
АШУКАНКА
Мама мая ашуканкай была.
Каля стала
У дзяльбе
Ашуквала сябе,
Калі дзяліла
Апошнюю скібку —
Меней сабе,
Сыну болей.
Доля маму
Абдзірала як ліпку,
Ды мама ішла
У перахітрыкі з доляй.
Ашуквала голад
Крапівою ці шчаўем,
Ашуквала холад
Паветкай дашчанай,
Ашуквала сон —
Уставала з расою,
Ашуквала соль —
Нішчымніцу саліла
Слязою.
Сын ашуканкі,
Душой халадзею,
Ці не ашукаў я
Яе надзею?
Недаром классик беларусской литературы, когда умер в 2014 году, был похоронен не в Минске с местом для жены рядом (она пережила его на десять лет), а — согласно его завещанию — рядом с матерью в Ушачах. На памятнике написано: «Рыгор Барадулін. Сын». Рядом, на соседнем: «Мама Акуліна Андрэеўна Барадуліна».
2. Был «чарадзеем беларускай мовы»
После школы Бородулин в 1954-м уехал в Минск — поступать на филфак БГУ.
«Мінск мяне тады і ўразіў, і абразіў. Ён жа быў сталіцай беларускай дзяржавы, але ўсё тут скрозь было нават не па-руску, а, як цяпер прынята казаць, на „дземянцееўцы“», — вспоминал он (речь о бывшем главе Верховного Совета БССР Николае Дементее, который разговаривал на трасянке). Единственным беларусским словом, которое будущий классик увидел в городе, было «лазня».
С тех пор вся жизнь Бородулина прошла в столице, где он до выхода на пенсию работал редактором в газете, журналах, издательствах (в том числе более 20 лет — в издательстве «Мастацкая літаратура»). В Минске были друзья и водоворот литературной жизни, в Ушачах — богатство языковой стихии.
«Я ў Мінску чужы. Я тут як у камандзіроўцы. І ратуюся толькі словам. Думкамі ж, успамінамі — там, у Вушачах. Там мае карані і мая душа», — признавался поэт в зрелом возрасте. Возможно, на такую оценку повлияло ощущение одиночества и проблемы со здоровьем, которые проявились в старости (он страдал болезнью Паркинсона). Но важно и то, что Минск из-за политики русификации был преимущественно русскоязычным городом. А для Бородулина беларусский язык был главным источником творческой энергии.
«Ён адзіны беларускі паэт, які існуе толькі ў мове і выключна ў ёй», — отмечал поэт Владимир Некляев и добавлял, что из литераторов именно Бородулин — «чарадзей беларускай мовы» — был ее лучшим знатоком. «Дзіўна нібыта гучыць: з мовы вершы ляпіў і ёю ж натхняўся. Але ў мове назапашаная каласальная энергія — за тысячагоддзі яе існавання. І часам адно слова, як крэсіва, высякае патрэбную іскру. <…> Мова прызнала паэта за свайго і дапусціла ў свае запаснікі», — отмечал Михась Скобла.
По мнению Некляева, Бородулин своим творчеством одновременно оберегал язык (мастерски его используя и тем самым сохраняя уже созданное народом) и создавал новые слова. Среди них — недамаўлянкі (намеки), начніцы (бессонница), пярэка (тот, кто всем перечит) и многие-многие другие. Скобла только в переводе библейской «Песни песней» насчитал 68 слов, не зафиксированных словарями (хмарабровы далягляд, сонцакрылы жаўранак, прыхмарваць страх, небаўзносіцца хвалой и т. д.).
Отличительная черта бородулинского языка — частое использование ушачского диалекта. «Шырынка па-вушацку „крок“ называлася. І вось калі піянерам давалі каманду: „Піянеры, крок раўняй!“ — усе хлопчыкі глядзелі на свае шырынкі і рагаталі», — со смехом вспоминал классик. Всю жизнь он записывал ушачские слова за родственниками и знакомыми и в 2013-м выпустил «Вушацкі словазбор Рыгора Барадуліна». Правда, с ним все не так однозначно.
«Калі ў свой час выйшаў у свет зборнік эратычнага фальклору „Здубавецце“, я наўпрост спытаўся ў паэта: ці ўсё там народнае, ці вы трошкі і свайго дадалі? Адказ быў даволі ўхілісты, і я зразумеў, што нават не трошкі. Тое самае, думаю, адбылося і з „Вушацкім словазборам“. Дадумваць за народ — Барадулін меў такое права», — отмечал Скобла. Что из этой книги действительно было создано жителями Ушаччины, а что — поэтом, еще придется анализировать исследователям.
Чувствуя себя в языке как в родной стихии, Бородулин стал настоящим мастером метафоры и звукописи — это очень характерная черта многих его стихотворений. Он уделял внимание даже визуальной форме стихотворения, чтобы правильно отобразить ритм.
МАТЫЛЁК
Лілею
млявы
плёс
люляе,
З-пад злежаных
аблок
здалёк
Ляціць віхлясты і бялявы,
Пялёстак лёгкі —
матылёк.
Ён кліча у блакіт лілею,
Каб не любіла
больш
да слёз
Бліскучы ад лускі і глею,
Самлелы,
абмялелы
плёс,
Дзе лашчыць
цёплай ласкай
хваля
Лінёў —
злянелых цельпукоў,
Паблісквае
няблізка
далеч,
Дзе ў іле
не злічыць малькоў,
Дзе глыб
угнеўнена шыпела,
Калі
на хвалі
лівень
лёг…
Засумавалы,
белы,
белы
Ляціць удалеч
матылёк…
Такое языковое богатство — одна из причин, почему Бородулин даже гипотетически не мог рассчитывать на получение Нобелевской премии по литературе, на которую его номинировали. Перевод на европейские языки с беларусского и без того был нечастым явлением, а для бородулинских неологизмов в английском или немецком попросту не существовало прямых соответствий. Требовалась виртуозная работа переводчика, чтобы поэзия Бородулина зазвучала на должном уровне. К сожалению, этого не произошло.
Заспаная раніца мжыстая,
На фарбы і гукі скупая.
Нібыта сцяжынаю мшыстаю,
Прыціхлай зямлёю ступаеш.І вёдры прыглушана бразгаюць
Каля адсырэлае студні,
Лісцёваю дыхае брагаю,
Пакутуе восень застудай.Цыбатай нагой жураўлінаю
Імшарамі верасень крочыць.
Ад кіслых прысмак журавінавых
Заплюшчыла сонца вочы.Цвітуць успаміны верасам.
Няяснае мроіцца-сніцца.
І моцна жадаецца-верыцца,
Што ўсё да паўдня праясніцца.
3. Стал последним (на данный момент) настоящим народным поэтом
В 1992-м Бородулин был признан народным поэтом Беларуси. Годом ранее то же звание присвоили Нилу Гилевичу — а они с Бородулиным друг друга давно не переносили. По слухам, Гилевич хотел, чтобы после него то звание никому не давали — но его убедили не быть в этом вопросе эгоистом. Так Бородулин на годы остался последним поэтом со званием народного.
Формально за это можно поблагодарить власти. Свой статус Бородулин получил еще при Станиславе Шушкевиче, первом руководителе независимой Беларуси. Александр Лукашенко, придя к власти, сделал народными писателями Ивана Чигринова и Ивана Науменко, после чего новых народных — что писателей, что поэтов — очень долго не появлялось. В 2022 году Лукашенко присвоил этот статус своему одиозному стороннику Николаю Чергинцу, а в 2024-м — Владимиру Каризне (талантливому поэту-песеннику, автору государственного гимна и в то же время стихотворений уровня «Свет помніць і сёння, як ты ваявала, // Што кожны чацвёрты ў зямлі беларус. // З сынамі Радзімы Маскву адстаяла, // Жыццё адстаяла, о Белая Русь»). Однако обоих этих литераторов трудно считать достойными звания народных.
А вот Бородулин этого статуса заслуживал без каких-либо скидок. На его счету более 100 изданных сборников стихов, критики, эссе и переводов — это один из самых плодовитых отечественных поэтов (а может, и самый). Причем количество преимущественно не влияло на качество, хотя в поэзии нередко наблюдается обратное.
«Мяне самога барадулінская працаздольнасць заўсёды здзіўляла. Яго творчы агмень нават хвароба — шматгадовая і страшная — не змагла патушыць. Ужо асадку ледзь трымаў, а працягваў пісаць», — признавался Михась Скобла, имея в виду болезнь Паркинсона.
Некоторые произведения Бородулина приобрели такую известность, что стали каноническими. Главное среди них — «Трэба дома бываць часцей». А еще — «Бацьку» («Не выйшаў ты і ў гэты раз»), «Мы больш сваёй ахвярнасцю вядомы». В них отразились извечные ценности беларусов: семья, родная земля, чувство близости между людьми.
Трэба дома бываць часцей,
Трэба дома бываць не госцем,
Каб душою не ачарсцвець,
Каб не страціць святое штосьці.Не забыць сцежкі той, што цябе
На дарогу выводзіла з дому,
Што у хаце там быў рубель
У цане і па курсу старому.Не забыць, як марозам злым
Клямка пальцы пячэ балюча
І адкуль на стале тваім
Бохан свежага хлеба пахучы.Помніць свой на іржышчы цень,
Не забыць, як завуць суседа,
Не забыць, як пяе пад дзень
За вясёлым сталом бяседа.Трэба дома бываць часцей,
Трэба дома бываць не госцем,
Каб душою ты стаў чысцей
І не страціў святое штосьці.
Тема Второй мировой войны при жизни Бородулина была для беларусов актуальной и болезненной, и он нашел для ее отражения новый ракурс. Исследователь Микола Арочко называл поэта «королем» метафоры и образного мышления, в подтверждение чего приводил начало поэмы «Блакада»:
Ад крыжавіны аконнай рамы
адплыў маладзік
членам Таварыства
чырвонага крыжа й паўмесяца,
якога
за няўплату членскіх узносаў
выгналі.
У тэлефоннай кабіне
на пупавіне шнура
трубка вісіць, як эмбрыён.
«„Трубка-эмбрыён“ на абарванай „пупавіне шнура“ — не гульня ў метафарычнасць, гэта страшэнна трагічны вобраз. За ім тысячы абарваных жыццяў (як да іх дазваніцца?), якія меліся яшчэ нарадзіцца і ўжо нарадзіліся дзеля пакут. Гэты вобраз дае зыходную танальнасць да ўсёй паэмы», — пишет Арочко. По его словам, кадры детства в поэме всплывали «укрупненно, отрывисто, словно кадры документальной, чудом уцелевшей киноленты в разорванном, как от взрывов, потоке самосознания». Например: «За бараною ідзе хлапчук… Барануе дарогу. Зводдаль глядзяць зірката нямецкія аўтаматы», «матуля ўтрапёная сыну малому крыж на магілку вяжа з саломы», «плачуць па дзецях нямецкія кулямёты буйнакалібернымі слязамі».
При этом Бородулин мог и умел быть разным. Он писал преимущественно для взрослых, но иногда и для детей, мог позволить себе в 1996-м издать сборник эротического фольклора «Здубавецце» («А старой сто гадоў, // А старому дзвесце. // Стары лесвіцу майструіць // На старую ўзлезці»), а через десять лет — сборник духовной и философской поэзии «Ксты» (2006), который был несколько раз переиздан и получил номинацию на Нобелевскую премию.
Болей мудрасці — болей смутку,
Памнажаюць веды тугу.
Круціць час туману самакрутку,
Завітаўшы на луг на бягу.Луг пазнання, багаццем дужы,
Багавейна цвіў і цвіце.
Матылькамі шчырыя душы
Ловіць сэнс на глухой вярсце.Смак адчуць прыправы гаркавай
Кожны хоча, дзе толькі льга.
На зацятым лузе атавай
Узыходзіць мудра туга
ЕРУСАЛІМ
Млечны Шлях, як радасны кілім,
Любяць развінуць нябёсы поначы,
Каб душа, йдучы ў Ерусалім,
Не блудзіла ў цемры,
Бога помнячы.Колеры світання й палыну,
Колеры няспыннасці й нязменнасці
Апранаюць міг у даўніну,
Важаць час
Празрыстымі бязменамі.Як на мулкіх зорах,
Горад лёг
На пагорках, дзе начуе раніца.
Блізка лог,
Дзе ўсіх збірацьме Бог
Судным Днём,
Што ўсім апошнім станецца.А вядуць не ўсе дарогі ў Рым,
У Ерусалім
Ідуць нястомнікі.
На магільніку, як дым, сівым
Скалянелі камяні-паломнікі.Тут да Бога блізка, як нідзе,
Аж чуваць,
Як Немінучасць дыхае.
З Вока яснага сляза ўпадзе —
Стане Бэтлеемам сэрца ціхае.
Позже Станислав Шушкевич признавался, что своим постановлением в 1992 году он «проста замацаваў відавочнае: Барадулін і без усякіх званняў народны, народней не бывае».
4. Боролся за демократию без ущерба для творчества
В советские времена Бородулин, как и многие его коллеги, не избежал «обязательной программы» — произведений о коммунистической партии и ее лидере Владимире Ленине (впрочем, стихотворение «Ленін калыша дзіця» можно найти и у Владимира Короткевича, который, кстати, тоже был другом Бородулина). Однако когда по фасаду советской империи пошли трещины, Бородулин отбросил былую сдержанность и оказался в гуще событий.
В 1988 году в здании тогдашнего Дома кино, который располагался в отобранном у верующих Красном костеле, прошло учредительное собрание «Мартыралогу Беларусі» — организации памяти жертв сталинизма. Его председателем избрали Зенона Позняка, который сразу предложил создать оргкомитет Беларусского народного фронта. Так возник БНФ — самая крупная и значительная оппозиционная организация тех времен. Вскоре она поставила перед собой цель провозглашения беларусской независимости.
Бородулин участвовал в этом собрании и вошел в состав оргкомитета. Большинство писателей стремилось держаться от политики подальше, к фронту присоединились только Быков, Бородулин и Артур Вольский (отец музыканта Лявона Вольского), которые регулярно участвовали в работе сойма БНФ. «Рыгор Іванавіч зрэдку падаваў трапныя, часам гнеўныя, часам гумарныя рэплікі, але, наколькі памятаю, ніколі не выступаў», — вспоминал депутат Верховного Совета Сергей Наумчик. Кстати, Бородулин мог стать его коллегой: он баллотировался в парламент от БНФ, но не прошел.
В конце 1980-х «дзядзька Рыгор» (именно так с уважением называли его более молодые коллеги) вместе с другими отечественными писателями выступил против строительства Витебской АЭС. По мнению Наумчика, их письмо, опубликованное в московской «Литературной газете», сыграло решающую роль в том, что проект не состоялся. В 1991-м — вместе с Василем Быковым и Алесем Адамовичем — Бородулин публично предложил сделать гимном страны «Мы выйдзем шчыльнымі радамі», который в начале ХХ века был гимном Беларусской Народной Республики.
В 1993-м Бородулин выступал против подписания Договора о коллективной безопасности, который втягивал Беларусь в сферу военного влияния России. В 1994-м он был доверенным лицом Зенона Позняка на президентских выборах (но к власти пришел Лукашенко). А после выборов, на рубеже 1994–1995 годов, вместе с Быковым ездил в Гомель агитировать за БНФ. В 1995-м публично выступал против проведения референдума по изменению государственной символики (на нем бело-красно-белый флаг и герб «Пагоня» потеряют свой официальный статус). Его подпись стояла в заявлении о создании Беларусского Хельсинкского комитета (первой значимой правозащитной организации в стране).
Именно Бородулин стал первым президентом Беларусского ПЕН-центра (это часть Международного ПЕН-клуба — правозащитной организации литераторов и журналистов). В 1994 году он вместе с Быковым и литературоведом Михасем Тычиной защищал в прессе Светлану Алексиевич, которую травили за книгу «Цинковые мальчики» (она противоречила официальным нарративам о советской войне в Афганистане и героических воинах-интернационалистах).
Самое важное здесь то, что Бородулин, к какой бы организации ни принадлежал, неизменно придерживался четкой демократической позиции. После распада СССР хрупкая беларусская независимость и демократия требовали массовой поддержки и укрепления своих позиций. Живой классик, пользовавшийся всенародным уважением, «дзядзька Рыгор» совместил творчество и политическую активность. Независимость Беларуси сохранить тогда удалось, демократию — нет, но то, что было в его силах, поэт, несомненно, сделал. Кстати, те бурные события вдохновили Бородулина на саркастическое стихотворение:
Няма сумневу,
Ён даўно гатоў,
Указ чарговы,
Як заўсёды, смелы.
Што трэба перафарбаваць буслоў,
Бо кожны бусел
Бел-чырвона-белы.
5. Переводил с 37 языков, объехал весь мир и оставил беспрецедентные дневники
На счету Бородулина — десятки произведений, переведенных на беларусский язык. Латыш Янис Райнис и испанец Федерико Гарсиа Лорка, русские Сергей Есенин, Андрей Вознесенский и Борис Пастернак, украинец Иван Драч и уроженец Беларуси Марк Шагал (кроме картин он писал стихи на идиш), перс Омар Хайям и папа римский, поляк Иоанн Павел II (с ним поэт встречался лично во время аудиенции в Ватикане), чеченец Зелимха Яндарби (это псевдоним политика Зелимхана Яндарбиева). А еще библейская «Песнь песней», «Слово о полку Игореве»… В общем, Бородулин переводил с 37 языков. А точнее, часто «пересоздавал»: он был все же великим беларусским поэтом, а не великим переводчиком, и поэтому в этих переводах узнавался он сам.
Причинами такого количества переводов была и любовь Бородулина к слову, и интерес к другим культурам. В молодости и зрелости он буквально не вылезал из путешествий. Польша и Финляндия, Швеция и Дания, Куба и Болгария, Италия и Чехословакия, Франция и США, Индия и Непал — все эти страны он посетил еще до распада СССР, когда существовал железный занавес. Среди прочего Бородулин в составе делегации БССР участвовал в сессии Генеральной Ассамблеи ООН (1984) в Нью-Йорке. Что уж говорить о советских республиках, где поэт был частым гостем.
Во время путешествий поэт делал беглые записи. «Іх натаваў не марнатраўны падарожнік, а вялікая творчая асоба, сур’ёзны назіральнік, якога цікавілі гісторыя і побыт незнаёмых земляў, іншыя мовы і культуры, звычаі і паданні, прамысловасць, будоўлі, сельская гаспадарка, нават статыстычныя лічбы», — писала исследовательница Наталья Давыденко. Именно она стала составительницей 11 томов «Дзённікаў і запісаў» Бородулина, вышедших уже после его смерти.
«Зямля цэніцца ў цэнтры на см (сантиметры. — Прим. ред.). І адпаведна ўгору лезуць, цягнуцца, можа, там спакой, можа, там паветра. У цяснінах небаскробаў амаль няма дрэў. Калі дзе і ёсць, дык чахлыя. Не разумею, як тут можна жыць гадамі. Гэта як бясконцая камандзіроўка ці ў арміі. Настальгія — гэта ўсё ж не выдумка. Яна ёсць, існуе», — записывал Бородулин свои американские впечатления. В другом фрагменте он размышлял, что после таких путешествий понимаешь, как важно делать то, что хочешь, и быть собой: «Гэтае невялікае і дужа вялікае права пачынаеш цаніць, калі губляеш яго хоць на момант. Ніколі б з мяне не выйшаў вайсковец, які паступова ідзе ўгору па прыступках пагонаў <…>, дзе залатымі цвічкамі зоркі ўбітыя. І чым яны большыя, тым на душы святлее. Пра чыноўніка і казаць не даводзіцца».
Дневники Бородулина стали уникальным документом, который поэт — пусть и с перерывами — вел с 1951-го до самой смерти. Эти записи неровные по детальности и по настроению. Радость и оптимизм молодости позже уступили место депрессии, разочарованию в близких, которым сам Бородулин не уделял должного внимания в свое время. Аналогичных по масштабу дневниковых записей в беларусской литературе, насколько нам известно, нет.
Читайте также
