Еще в 4−5 лет Дэн понял, что с ним что-то не так — тело девочки, в котором беларус жил с детства, его не устраивало. В подростковом возрасте он стал говорить о своей идентичности более открыто — несмотря на давление матери, недовольство администрации колледжа и страх, как отреагируют все вокруг. Опасения оправдались после задержания — тот факт, что Дэн воспринимал себя как мужчину, оказался триггерным для силовиков. Выйдя на свободу, он бежал из страны и оказался в Польше. «Зеркало» поговорило с беларусом об осознании собственного «я» и разнице между беларусским и польским обществом.
В Польше Дэн с партнером оказались в сложной ситуации — помочь можно на платформе BYSOL.
«Пока другие дети носились и радовались жизни, я задумался: а кто решает, кто мальчик, кто девочка?»
Сейчас Дэну 27 лет, по образованию он художник-иллюстратор. Какое-то время он работал художником по комиксам для журнала «Один дома», заплетал дреды на заказ, с 2017 года тренировался делать тату на друзьях. Жил в Минске — пока не пришлось вынужденно уехать.
Осознавать свою идентичность Дэн начал еще в раннем возрасте. По словам собеседника, уже в четыре-пять лет понимал, что с ним «что-то не так».
— Пока другие дети носились, в носу ковырялись и радовались жизни, я задумался: а кто решает, кто мальчик, кто девочка? Почему говорят, что я девочка, а не мальчик? Я отчетливо помню этот момент, помню проявления желания выглядеть более маскулинно, как остальные мальчишки, — вспоминает он. — Уже потом с сексологом это обсуждал, и он сказал: «Гендерная дисфория (психологический или эмоциональный дистресс, который человек испытывает из-за несовпадения между своей гендерной идентичностью и полом. — Прим. ред.) проявляется обычно до пяти лет».
Из-за этого уже в детстве у него начались конфликты с мамой: та была против желания дочери выглядеть «как мальчик».
— При этом она была очень агрессивной женщиной, я ее побаивался, — рассказывает Дэн. — Помню, в детском саду косичку себе пытался отрезать, но боялся матери сказать, что хочу срезать волосы или не носить платья. Ее напрягало, что иногда зимой меня путали с мальчиком, потому что на мне не было розовой одежды, и из-за этого она наряжала меня только в платья. Это было тяжело. Я ненавидел эти косички, платья и все остальное.
«На пару с матерью стали меня избивать»
До подросткового возраста парень не спорил с мамой и старался выглядеть «как девочка». Но где-то в 13−14 лет решился проявлять себя — но и дома, и среди сверстников сталкивался с агрессией.
— Помню, начал встречаться с одним парнем. Это был странный опыт, потому что я тогда просто хотел рисовать аниме, пить медовую газировку и радоваться жизни. Скорее делал это, потому что меня не очень любили родители, и я так восполнял любовь к себе. И вот этому человеку я начал открываться, говорить о том, что хотел бы в дальнейшем совершить переход или одеваться более маскулинно. И в какой-то момент мне заявили: «Нет, ты так не будешь». Я спросил: «Почему?» — «Потому что тогда я уйду». Для меня было важно быть ценным для кого-то, поэтому я старался подстраиваться. Но надолго меня не хватило — и мы расстались, — говорит он. — После таких случаев я стеснялся и перестал демонстрировать это. Иногда среди знакомых я говорил о себе в мужском роде, просил, чтобы меня называли гендерно нейтральным именем.
Ситуация ухудшилась, когда Дэн поступил в колледж швейного производства. По стечению обстоятельств там было очень много представителей ЛГБТК+ среди учащихся, но к руководству у собеседника оставались вопросы.
— Преподаватели и замдиректора по специальным предметам были очень ксенофобными и меня часто ущемляли. Часто докапывались по поводу внешнего вида, хотя там учились люди и с пирсингом, и с татуировками. Я выглядел гораздо проще: у меня были крашеные волосы, мог менять цвет волос раз в две-три недели. Из-за этого меня не допускали к мероприятиям, внеклассным конкурсам, например.
Дома тоже не было безопасного тыла. Родители Дэна развелись, когда ему было 12, после у матери появился новый партнер. Принимать ребенка он отказывался:
— Сожитель матери мог наехать на меня из-за ориентации отца (он открытый бисексуал и после расставания с мамой встречался с другим мужчиной). Потом они на пару с матерью стали меня избивать. То из-за внешнего вида, то из-за того, что мне нравятся люди своего биологического пола, позже — из-за гендерной идентичности, а затем и просто так. Они часто выгоняли меня из дома, поэтому я сбегал к отцу. Его партнер стал для меня вторым отцом, хотя разница у нас была всего десять лет.
«Годам к 23 окончательно смог спокойно формулировать, кто я»
Позже случилась трагедия: у отца Дэна произошел инфаркт, затем инсульт. После оказалось, что мужчина ВИЧ-инфицирован — инфекция долго дремала и из-за стресса проявилась, говорит собеседник.
— В итоге я фактически остался без семьи: родственники со стороны отца не хотели меня видеть, потому что я ребенок матери, а со стороны матери — потому что я ребенок отца: «Он гей, он противный, а ты на него похож», — делится собеседник. — Дальше все посыпалось. Старался жить самостоятельно, но не получалось — очень помог шелтер «Радислава», я провел там четыре месяца. Ушел из колледжа, меня забуллили в индустрии по дредам из-за ориентации и идентичности. Началась депрессия, а после у меня диагностировали пограничное расстройство личности. Потом узнал, что мать продала жилье, где я мог жить и где я вырос. Я спросил: «Где мне жить?» Она ответила: «Не знаю». Мне тогда было 19 лет. На фоне всего этого наглотался рецептурных лекарств и чуть не покончил с собой. Меня откачали.
В тот момент на помощь пришел гитарист кавер-группы, в которой пел и играл Дэн. Сначала поддержал морально, после — предложил пожить у него. Дружеская забота переросла в отношения — и с тех пор пара не расставалась. К слову, именно в тот период собеседник окончательно осознал свою идентичность.
— В 19 лет, оказавшись на улице, я позвонил другу. Он пытался меня успокоить, но называл именем по паспорту, и ничего не помогало. Когда он назвал меня Дэном, стало легче. Я попросил больше не называть меня паспортным именем, — вспоминает он. — Начал формулировать все для себя в 20 лет после попытки суицида. Я решил разобраться в своей гендерной идентичности, пошел к сексологу. Мы долго говорили, и он объяснил, что у меня гендерная дисфория: я мужчина в теле женщины. Годам к 23 окончательно смог сформулировать: я мужчина в теле женщины, выгляжу феминно, могу пользоваться косметикой, носить любую одежду и оставаться мужчиной.
Рассказывая о том, как его воспринимало общество, Дэн отмечает — с одной стороны, в коллективах и в интернете не раз сталкивался с буллингом, а на улице периодически ловил на себе косые взгляды. С другой — в компании знакомых чувствовал себя комфортно.
— Когда с кем-то знакомился, первое время присутствовала паранойя. Но вообще проблем скорее не было — я оставил вокруг себя только людей, с которыми комфортно, — отмечает он. — К 2024 году наступила ремиссия: на тот момент мне уже ставили биполярное расстройство — оказалось, что предыдущий диагноз был неправильным. Все налаживалось, я собирался переходить работать в тату-студию на полный день.
Во время разговора с сексологом парень узнал в деталях о том, как происходит гендерный переход и что для этого нужно. Но делать процедуру пока не хочет:
— Я долго думал об этом. Но когда был в Беларуси, беспокоился, что пожалею, не хотел сталкиваться с негативом в «Новинках», как другие мои знакомые трансгендеры. К тому же переход очень сильно бьет по здоровью. А еще позже я узнал, что гормональная терапия противопоказана при биполярном расстройстве, но об этом почему-то редко говорят.
«Подождем, пока примут закон об ЛГБТ, и посадим»
Все изменилось, когда на улице к Дэну подошли силовики. Собеседника попросили подойти к бусику, спросили об участии в протестах, потребовали телефон. Там нашли сохраненный пост в Telegram с БЧБ-флагом в углу — и стало понятно, что уже не отпустят.
— Сказали: «Все, тебе конец». Потом начали утверждать, что я присылал интимные фото взрослому мужчине и продавал их. Показывали какой-то чужой аккаунт, говорили, что это я. Стали просматривать мои фотографии, увидели татуировку с ЛГБТ-символикой — и все, начались унижения. Я просто хотел умереть на месте, это было ужасно. Надеялся, что они меня убьют, потому что я не мог больше этого ощущать, — делится он. — Меня буквально спрашивали: «Где дилдо, которым ты е**шь своего ухажера?» Пытались унизить, спрашивая, во сколько лет я лишился девственности. Один из них говорил что-то типа: «Таких, как ты, п***рас, надо истреблять. Мы подождем, пока примут закон об ЛГБТ (имеется в виду закон о запрете ЛГБТ-пропаганды, принятый в апреле 2026 года. — Прим. ред.), и посадим тебя».
В отношении Дэна завели административное дело, но по какой статье КоАП, он так и не понял. Три дня до суда собеседник провел на Окрестина. Там он оказался в женской камере — в соответствии с документами.
— На досмотре мужчина спросил про пирсинг под майкой, смутился и не стал досматривать подробно, — вспоминает он. — На третьи сутки без лекарств у меня начался приступ, я кричал в камере от синдрома отмены: кружилась голова, тошнило, были резкие перепады настроения. Что касается моей идентичности, со стороны сокамерниц агрессии не было: мы почти не представлялись и мало говорили, всем было не до этого.
На суде Дэна отпустили: из-за пограничного расстройства личности судья назначил экспертизу, чтобы понять, можно ли привлечь к административной ответственности. Но дожидаться ее собеседник не рискнул и какое-то время с партнером скрывался в России. В середине 2024 года удалось выехать с помощью BYSOL — и в июле оба подались на международную защиту.
— Из-за дублинских соглашений все затянулось на два года, так как первой страной въезда была Литва. Разрешение на работу мне вообще пришло только сегодня (7 сентября. — Прим. ред.), у партнера его все еще нет, — описывает Дэн нынешнее положение дел. — Сейчас мы живем в частном доме польского актера, который пустил нас за помощь с ремонтом. До этого — в кризисном жилье, хостелах, даже на заброшенном сквоте без нормальных условий.
«В учреждениях уточняют, как ко мне лучше обращаться»
Несмотря на тяжелые обстоятельства, собеседник замечает значительную разницу в отношении людей к трансгендерам. Хотя Польша может казаться довольно консервативной страной, у беларуса за два года жизни там не возникало проблем с местными из-за идентичности, уверяет он.
— Со стороны поляков разница в отношении колоссальная. Во Вроцлаве, где сейчас живу, ни разу не сталкивался с негативом от местных жителей. Люди вежливые, в учреждениях уточняют, как ко мне лучше обращаться, — рассказывает он. — На улицах в городе безопасно, много открытых людей, есть квир-пространства.
Правда, совсем без негатива не обошлось, но весь он исходит от русскоязычного и беларусского комьюнити, уверяет Дэн.
— Когда мы выложили сбор BYSOL в чат беларусов Вроцлава, посыпались оскорбления, обвинения в лени, гомофобные и трансфобные комментарии, насмешки над просьбой помочь кошкам. Когда мы обращались в беларусский шелтер во Вроцлаве, нам отказали в заселении, мотивируя это заботой о нашей безопасности, хотя я готов был использовать женские местоимения в общих зонах, — рассказывает он.
Справляться со стрессами эмиграции и давлением в первую очередь помогают медикаменты, со смешком говорит собеседник. Они же позволяют строить планы на будущее.
— В планах — начать работать (я получил санкнижку, хочу устроиться бариста или барменом), возобновить стаж в тату-студии, накопить на аренду жилья и компьютер партнеру, чтобы он мог писать музыку или работать кинологом или тренером. Хочется спокойной жизни: приходить домой с работы, легально находиться в стране, иметь доступ к медицине и не сталкиваться с преследованиями, — признается он.
Поблагодарить за статью