Когда заместителя руководителя «Вясны», бывшего политзаключенного Валентина Стефановича приговорили к девяти годам колонии, он даже вздохнул с облегчением, так как ожидал большего срока. В результате за решеткой он провел почти пять лет — правозащитник не признавал вину, не писал писем с просьбой о помиловании, прошел тюрьму, ШИЗО и ПКТ. Он с юмором рассказывает «Зеркалу» о своей «рабочей командировке», в которой были одиночная камера, провокации, полковник, приносивший ему шнурки, и развязные слова спецпосланника президента США Джона Коула. Экс-политзаключенный искренне и открыто говорит о своих проблемах со здоровьем и симптомах посттравматического расстройства, которые у себя наблюдает.
Валентин Стефанович, 53 года. Беларусский правозащитник, заместитель председателя «Вясны» и вице-президент Международной федерации за права человека (FIDH). Был задержан 14 июля 2021 года по делу «Вясны».
В 2023 году судья Ленинского района Минска Марина Запасник приговорила его к девяти годам лишения свободы по ч. 4 ст. 228 УК (Контрабанда) и ч. 2 ст. 342 УК (Финансирование групповых действий, грубо нарушающих общественный порядок). Наказание его отправили отбывать в условиях усиленного режима, потом условия ухудшили и перевели на тюремный режим.
19 марта 2026 года после визита в Беларусь спецпосланника президента США Джона Коула Валентина Стефановича освободили вместе с другими 249 политзаключенными. Однако его в стране не оставили и депортировали в Литву.
«Я впечатлен украинским руководством и их вооруженными силами, что они не нанесли ответный удар по территории Беларуси»
— После одной беседы с «Радыё Свабода» вы устроили себе почти целый месяц перерыва в общении с журналистами. Это ваше личное решение или договоренность с американской стороной?
— Ой, нет никаких договоренностей с американской стороной. Со мной вообще договоренностей никаких не бывает, я недоговороспособен. Это было мое решение по ряду причин. Во-первых, я нахожусь в состоянии сильной эйфории. А как известно, эйфория проходит — и накрывает депрессивными волнами. Так практически у всех политзаключенных. Я думал, меня это минует, но, знаете, не миновало. А связано это с адаптацией и наличием, скажем так, посттравматического синдрома (он есть у всех там в той или иной степени). Хотя я лично не считаю, что мой опыт был слишком травмирующим.
Во-вторых, не хотелось выглядеть лунатиком. Надо было более-менее в контекст какой-то войти, понять, что происходит в мире. Я же получал информацию только из официальных источников. Читал газету «СБ», слушал различные радиостанции. И, как в советские времена, между строк читал. Например, Муковозчик пишет там что-то про Машу [Колесникову], которая в Германии что-то делает. Ага, значит, Маша на свободе. Такие нюансы улавливал.
— Когда вы были в СИЗО на Володарке, как раз началась война в Украине. Вы говорили, что узнали, что российские войска шли через территорию Беларуси. Как вообще эта информация до вас дошла? Ведь у вас не было тогда ни радио, ни телевидения.
— Нет, телевидение у нас было. В камере был телевизор. Мы смотрели его почти 24 часа в сутки. Но, опять же, по государственному ТВ ни слова не было сказано о заходе российских войск с территории Беларуси. О том, что российские войска ушли с территории Украины, я узнал через рассылку. На Володарке была рассылка, которую придумали политзаключенные.
— Как она выглядела?
— Это так называемая дорога, когда сплетается веревка, и по ней между камерами идет связь в виде «эмок» — маляв. Это скрученная, завернутая в целлофан, запаянная бумажка. И из этих маляв ты узнаешь обо всем: где что происходит, кто куда пошел, заехал. Их там несколько было, этих рассылок. Одна от братвы, а вторая — политическая с дайджестом информации. И вот из нее я узнал, что с территории Беларуси в Украину зашли российские войска.
А у меня, знаете, за несколько лет до этого, особенно после крымских событий, был кошмар такой. Я думал: а что, если вдруг Путин решит взять и войти в Украину через Беларусь, не спросив у Лукашенко? Так в конце концов и получилось. Конечно, я эмоционально был шокирован этим фактом. Опасная игра от человека, который постоянно говорит, что дает Беларуси мир, а реально подвел нас к угрозе войны, сделал заложниками весь народ.
С другой стороны, я впечатлен украинским руководством и их вооруженными силами, что они не нанесли ответный удар по территории Беларуси. Когда с нашей территории летели ракеты, самолеты, они имели полное право ответить, ударив по нашей инфраструктуре и военным объектам. Я благодарен им за то, что они этого не сделали.
Такие игры бывшей метрополии, от которой мы успешно в 1991 году избавились (и без крови, стоит отметить, что тоже редкость в истории), приводят к последствиям. И никто не знает, что еще сделает Россия.
«А назавтра меня не выпускают. И послезавтра. Месяц не освобождают. И два»
— Вам дали срок — девять лет заключения. Надеялись ли выйти раньше и ждали ли освобождения?
— Когда вынесли приговор, я даже обрадовался в какой-то момент, так как прокурор просил для меня 11 лет, а дали «всего» девять. Поэтому сначала была даже какая-то радость, что дали меньше на два года. Уже потом пришло понимание, что эти «всего» девять лет — на самом деле большой срок.
Первые освобождения начались еще в 2024-м. В колонию приезжал прокурор, вызывали политзаключенных (но у них какой-то свой список был) и предлагали писать прошение о помиловании. Тех, кто писал, в основном освобождали. Но все эти процессы происходили, когда я был в ПКТ. Это мне уже потом рассказывали.
А когда уже процессы [переговоров с США] начались в 2025 году, они же по радио говорили об этом. Мол, помилованные покинули территорию Республики Беларусь. Я думаю: «Ага, покинули». И представлял себе, как они покинули: их просто вывезли и выбросили, я догадывался об этом. Потом в письмах сестра какие-то намеки делала. Мама писала, что Новый год я встречу с семьей. Я должен был быть освобожден в декабре. И сообщили СМИ, что я на свободе. А потом оказалось, что нет. Сестра мне писала, что 40 минут была в эйфории, а потом оказалась просто уничтожена. Эта ситуация очень сильно ударила по моим родным.
В ноябре я был в ШИЗО, затем вышел, а в декабре ничего не предвещало, что меня собираются освободить.
Потом в январе было свидание с сестрой, которая мне рассказала об освобождении [нобелевского лауреата и главы ПЦ «Вясна»] Алеся Беляцкого, [юриста «Вясны»] Владимира Лабковича. И я уже знал, что мои «подельники» на свободе, так зачем я им один там был нужен?
В январе выводят нас на продол (речь о могилевской тюрьме. — Прим. ред.), вызывают по фамилиям. Из восьми заключенных в камере было трое политических. Меня первого вывели (причем сержанты были, не офицеры). Вывели на площадку, где лестничный марш, как на прогулку водят, и говорят: «Тут такое дело. Завтра вас освобождают вчистую. Но вам необходимо покинуть территорию Республики Беларусь. Вы согласны?» Отвечаю: «А какие у меня варианты есть? Ну, согласен». Мне смешно было. Но в то же время я шокирован был. Пришел в камеру и в растерянном состоянии говорю: «Все, завтра меня освобождают». И тут они вызывают остальных парней. А им озвучивают немного другой текст, говорят: «Возможно, вас освободят». Мы были потрясены эмоционально, я не спал всю ночь — меня колотило. Как бы крепко ты ни держался и удар ни держал, внутри, конечно, переживаешь.
Назавтра меня не выпускают. И послезавтра не освобождают. Месяц не освобождают. И два. Сейчас я так думаю, что, вероятно, в связи с кейсом Николая Статкевича они нас так опрашивали.
Они зашли утром 18 марта перед обходом начальства (по средам обычно начальник обходит тюрьму). Назвали фамилию мою и еще Николая Кулешова (речь о бывшем политзаключенном, экс-таможеннике Николае Кулешове. — Прим. ред.). А третьего — нет. Он остался. Я его глаза… (голос Валентина задрожал) до сих пор вижу.
Нас поместили в отстойник. Потом вывели, а там уже граждане в штатском были. Надели на голову шапку, закрыли глаза, надели наручники. Два человека меня под руки повели, потому что я же не видел, куда идти. Думаю: «О-о-о, очень интересно, что это такое. Что-то не похожее на этап». Я был на этапах. Это не так происходит. И сажают в микроавтобус. Хоть глаза и не видят, я примерно представляю.
Там голос: «О, сосед, кто ты?» Я говорю: «Стефанович». И тут этому соседу прилетает прямо по голове — бум: «Заткнитесь! Оба. В последний раз предупреждаем». И далее идет текст: «Граждане осужденные, вы отбываете для участия в следственных мероприятиях». Вывозят куда-то, черт его знает куда. У меня какая-то надежда есть, что это все-таки то, о чем я мечтаю. И везут.
Открывают уже глаза, и я вижу, что в тюрьме. Заходим внутрь, смотрю — какая-то слишком новая. Не Жодино. Видимо, Колядичи, СИЗО № 1. И вижу знакомые лица. Там часть работает из тех, которые на Володарке были. Нас заводят к оперу по одному. Я стоял рядом с Пальчисом и не узнал его, честно говоря. Опер растерянный, у него даже папок наших с личными делами нет. Он на бумажку что-то пишет, спрашивает, кто мы, что мы. Думаю: «Блин, ты что, не знаешь, кто мы и почему нас сюда привезли?»
Нас заводят в камеру — Пальчиса, меня и Кулешова, с которым мы из Могилева ехали. А у нас перед этим забрали бирки — достали из роб, да и еще полностью оторвали эту рамку, куда их вставляют. Я говорю Пальчису: «Слушай, ну как это оторвать? А как они новую будут вставлять? Очевидно, что это им уже не нужно».
— Что было назавтра?
— Прибежала утром уже куча начальства. Меня выводят: «Переоденьтесь в спортивный костюм». Я переоделся. Заводят обратно — и начинают просто суетиться. Залетают, смотрят на мои сапоги: «А где ваши шнурки?» Так, говорю, вчера вы же и забрали. Приносит полковник мне шнурки.
— Ничего себе! Прямо полковник?
— Ну да, полковник. Говорит: «Нате вам шнурки, вдевайте». Я делаю. Опять забегают: «Нет-нет, не то что-то. Нате вам кроссовки. Новые». Я говорю: «Спасибо, конечно. Но ведь ботинки не тюремные, мне с воли в передаче прислали нормальные». Они: «Нет-нет, давайте-давайте». Ну ладно, обул кроссовки. Снова забегают: «Слушайте, вам нужно побриться». Выводят, дают лезвие, одеколончик. И я бреюсь. Думаю: «Ну все, это явные признаки, что-то будет, нас готовят на парад уже».
А потом они нас по одному быстро вывели. А в коридоре — куча начальства: руководитель ДИН, может быть, начальник СИЗО — я их не знаю новых. И сажают в микроавтобус. Там уже граждане в штатском и масках, в отличие от тех, что из Могилева, были такие сдержанные. Думаю, это были сотрудники КГБ. Они не говорили «осужденные», говорили: «Мужчины, сейчас мы с вами немножко проедем. Значит, если хотите по нужде выйти, поднимите руку, обозначьте свою проблему, мы вас выведем. У нас есть вода и остальное. Можете переговариваться, только тихо. Надеемся, что все будет хорошо и не придется применять спецсредства».
Вижу — выезжаем на кольцевую. Я сам водил машину, хорошо знаю Минск. Проезжали поворот на Кижеватова, где Асаналиева. Там я вырос, там мои родители живут. Я в тот момент думаю: «Ну, наверное, я этого больше не увижу». И так немного у меня защемило в душе, конечно.
Думаю, куда же нас везут. В «СБ» писали, что в декабре вывозили в Украину. Но мы повернули на Воложин, и я думаю — значит, едем на Литву. Выехали к Каменному Логу, я эту трассу тоже хорошо знаю, я там много раз ездил. Свернули куда-то в лес. Там стояли долго. Потом выехали снова на трассу, там ненадолго остановились, и я вижу кортеж с дипломатическими номерами — просто пролетают автомобили друг за другом. Мы в хвост пристраиваемся и летим за ними. Пролетаем весь этот пограничный переход, останавливаемся, я вижу Джона Коула (узнал, потому что видел его на фотках в «СБ»). Он зашел в наш автобус. В такой типично американской манере, достаточно развязной, сказал по-английски, без перевода (ну, я-то понимал, что он говорил): я такой-то, посланник и т. д. А потом: «You are finally free, this shit is finished» («Вы наконец-то свободны, это дерьмо закончилось». — Прим. ред.).
— Прямо такими словами говорил?
— Да-да. Сказал, мол, сейчас переведут в другой автобус. Я зашел в другой автобус (уже американский) — и там увидел Марфу с Настой (речь о политзаключенных правозащитницах Марфе Рабковой и Насте Лойко. — Прим. ред.). Моей радости не было пределов! Очень переживал за девушек.
Так мы поехали в литовскую сторону. При этом никто официально до нас не довел, что мы освобождены по помилованию. Бумаг никаких не подписывали, никто не спрашивал, хотим ли мы выезжать из страны. Просто передали и вывезли. Паспорт не отдали. Справка только, подтверждающая мою личность, и все на этом. Я своего процессуального статуса до сих пор не знаю.
«Ситуация выглядит сложно. Доверие к Беларуси сильно подорвано»
— Удалось ли поговорить с американцами и что они говорили насчет будущих переговоров?
— Удалось. Уже на литовской стороне, там, где нас оформляли, они разговаривали с нами. И Коул выступил перед нами, сказал, мол, сегодня очень хороший день, вы освобождены. Сообщил, что еще освобождены 250 человек, остальные остались в Беларуси. Это было, мол, наше условие, и мы надеемся, что до сентября будут освобождены все политические заключенные, что они в процессе переговоров с Лукашенко и настаивают на этом.
Ну, а дальше приехали представители МИД, на границе нам сделали визы. Очень все было тактично с их стороны. Спасибо большое литовскому правительству, что принимают таких вот выдворенных из страны без документов. Спасибо правозащитной организации Freedom House и ее руководителю Витису Юрконису, который участвовал лично. В общем, я очень впечатлен был тем, как работают наши неправительственные организации, и «Вясна» в том числе, принимая таких вот беженцев. Отлично сработали.
Потом вопрос решался уже мой личный, потому что я хотел ехать в Польшу, у меня семья в Варшаве. Очень рад, что никаких проблем не было, и на следующий день я просто выехал в Польшу и тут уже подался на международную защиту. Сейчас я в процессе ожидания так называемого женевского паспорта.
— Как вы сейчас оцениваете переговоры, которые американцы ведут с Лукашенко?
— Я пока что вне контекста. Но когда я приехал в Литву и журналисты меня начали расспрашивать, я сказал, что должен быть мораторий на преследование. Это обычная логика. Иначе требовать освобождения политзаключенных можно бесконечно, потому что будут новые. Много людей сажают, сажают и сажают. Одних освобождают, других отправляют на их место.
Если Минск хочет продемонстрировать прогресс и таким образом добиться снятия санкций, он должен прекратить репрессии и быть заинтересован в этом. Это нужно обязательно увязывать между собой. По крайней мере европейским странам.
Ну, а мы как правозащитники, конечно, выступаем за освобождение всех политзаключенных и прекращение уголовного преследования. Это главная задача. Я считаю, что в таких случаях переговоры допустимы для освобождения заложников, пленных — гуманитарная миссия. В таких случаях переговоры ведут и с террористами. И сейчас политические договоренности выглядят вот таким образом. Я ни в коем случае не возлагаю на американскую сторону ответственность за то, что нас насильно депортировали из Беларуси. Это ответственность беларусских властей, так как беларусская Конституция гарантирует нам свободу передвижения, право свободно покидать свою страну и возвращаться в нее. И нет никаких правовых механизмов для выдворения гражданина с территории своей страны.
— Вы говорите, что в моратории на преследование должны быть заинтересованы беларусские власти. Однако можно ли верить их обещаниям? Завтра выпустят всех, скажут: «Не будем задерживать», но продолжат это делать исподтишка.
— Да, это мы видели уже. Есть угроза, что люди будут освобождены (и дай Бог, конечно) и будет мораторий на преследование, но системных изменений не будет.
А после 2020-го произошло такое, что сейчас существовать в этой стране спокойно невозможно. На сегодня я бы сказал, что все гражданские права в Беларуси демонтированы. Раньше они в разные периоды были то сильно ограничены, то немножко меньше, а теперь их просто нет. Это как в СССР шутили, что Конституция напоминает меню в советском ресторане: написано много, но в наличии мало что есть. То же самое и с беларусской Конституцией.
Опять-таки, где гарантии, что те, кто уехал, кого вы депортировали, вернутся? Нет гарантии, что тебя не посадят. Поэтому повестка гораздо шире, чем просто освобождение политзаключенных. По крайней мере, для нас. И я надеюсь, что для наших европейских коллег тоже.
И если честно, меня немного пугает эта «большая сделка». Я вижу интерес в Беларуси подвести черту после нее. Мол, вы просили освободить — мы освободили. А дальше что? Посадим новых? Ничего не будем менять? Будем существовать дальше, как существовали? Это не совсем то, что нужно нам. Конечно, это очень трудная тема, я понимаю все сложности политического процесса.
«Блин, ну как он умудрился, не выходя из комнаты, еще и в тюрьму сесть?»
— Вы сначала долгое время находились в СИЗО, потом — в колонии в Могилеве в условиях усиленного режима, потом — в тюрьме на строгом режиме. Расскажите, какие условия у вас были.
— Ну, вообще у нас в Беларуси есть несколько этих режимов, если говорить о лишении свободы: общий, усиленный, строгий и особый. Самый жесткий — особый, там уже пожизненно заключенные находятся. Это в Глубоком и в жодинской тюрьме. А общий и усиленный — это все «первоходы». Они все сидят вместе, в одном отряде. Нет разделения, что этот барак для усиленного, а тот — для общего. Режим зависит от статей, по которым вас осудили. Усиленный — наказание за тяжкий состав преступления. У меня был тяжкий — минимальное наказание по статье более пяти лет. Разница между общим и усиленным только в количестве передач и свиданий. На усиленном их меньше.
Там за год разрешается только два долгосрочных свидания до трех суток, три краткосрочных, две продовольственные передачи по 50 килограммов и две бандероли весом до двух кило. Но беда в том, что администрация может лишить вас всего этого (исключение — вещевые передачи и бандероли). Так случилось со мной. Например, за 2023 год у меня была только одна продовольственная передача и одно краткосрочное свидание.
Строгий режим обычно уже в тюрьмах. На него переводят за систематическое нарушение режима. У меня было более 20 взысканий, меня систематически направляли в ШИЗО — более 14 раз там был. Также за это на шесть месяцев попал в ПКТ. Фактически весь 2024 год я провел в одиночной камере.
ПКТ в колонии — это камера в том же здании, где и ШИЗО. Но различие в том, что в ПКТ вам на ночь выдают матрас и одеяло. Можно иметь при себе чашку, кипятильник, чай. Можете закупаться на отоварке на одну базовую в месяц, получать письма, читать книги в библиотеке. Отпуск, я бы сказал (смеется). Я очень обрадовался, потому что не был один несколько лет.
— В ПКТ только один человек находится?
— Нет, держали и по два, и по три, и по четыре. Меня начальство решило оставить одного. Видимо, думали сделать мне хуже, ведь одиночку не каждый выдерживает — некоторым это по психике очень сильно бьет. Мне — нет. Я поймал кайф, потому что был один, я так давно не был один, потому что вокруг тебя все время куча народа. А здесь ты только со своими мыслями. Я так абстрагировался от этого всего, летал где-то по вселенной, по своей памяти, в прошлом, будущем. Очень много книг прочитал. На свободе я так много не читал, так как времени не было никогда. Перечитал много классики. Советских авторов (за исключением Шолохова разве что) не читал, не хотел.
— А почему?
— Не хотел забивать голову советскими штампами. У меня аллергия на это все давно уже. А после того, что я читал и слушал по радио — пионеры, октябрята и все вот это вот, — мне этого не хотелось. Не хочу это лицемерие читать советское. Поэтому читал в основном русскую классику дореволюционную, эмигрантов вроде Бунина, Набокова. Из беларусских читал Короткевича и Быкова. Очень много перечитал там и очень ценю его как писателя и человека с позицией.
После восьми месяцев ПКТ меня выпустили ненадолго в зону (хотя обычно переводят в тюрьму через пару месяцев). Я уже думал, может, отстали от меня наконец. Но нет. Пару провокаций против меня устроили. Дело в том, что милиция сейчас активно использует низкий статус и играет в эти игры. Я всегда был очень бдителен по этому поводу, потому что такой статус сильно ухудшает твое положение, делает тебя очень уязвимым. И был готов к такому. Поэтому отказывался убирать санузлы. Даже под угрозой 411-й статьи, хоть две — я никогда этого делать не буду. Потому что, как говорил мне старый зэк, «тебе потом с этим жить». Не хочу жить, чтобы болела совесть, а достоинство и честь были унижены.
В итоге меня перевели в могилевскую тюрьму. Там строгий режим — содержание в камерах. Там я был уже не один — два, три, четыре, в последний раз восемь человек было. Камер пять сменил за это время. Не оставляли надолго в одной, через несколько месяцев переводили в другую. Не знаю, зачем это делалось.
На строгом режиме у вас нет фактически ничего — один звонок в месяц, отоварка раз в месяц на базовую. В год одно свидание краткосрочное, бандероль и вещевая передача. Из этого вас нельзя лишить только вещевой передачи, бандероли и звонков. Но если вы в ШИЗО, вы, соответственно, никуда не звоните. В тюрьме я тоже был в ШИЗО несколько раз. Мне сказали: «По вашему профучету положено раз в два месяца». Я, правда, ездил два раза в год. Это был такой лайтовый режим.
В январе (2026 года. — Прим. ред.) каким-то невероятным образом я получил свидание, видимо, они уже знали: что-то ожидается. Хотя это не помешало в декабре отправить меня в ШИЗО на десять суток. Но было видно, что это очень какое-то дежурное «ничего личного».
— Они говорят «ничего личного», но все эти люди понимают, что выполняют незаконные приказы? Было ли у них понимание, что вы в заключении незаконно?
— Я думаю, они оправдывают себя тем, что суд вынес приговор. Они же не будут вникать в тонкости юриспруденции. Конечно, они видели отличия в контингенте, который начал поступать после 2020 года. Приезжали мальчики-айтишники, которых за донаты или комментарии осудили. Про них зэки шутили: «Блин, ну как он умудрился, не выходя из комнаты, еще и в тюрьму сесть?» В тюрьме логика понятна, когда туда попадают люди, ведущие соответствующий образ жизни. А тут люди, которых здесь быть не должно, это не люди тюрьмы. Я очень много видел таких бизнесменов, предпринимателей, как говорят, соль земли беларусской — это средний класс, который в любой нормальной стране образует ее основу. Люди, которые налоги платили, рабочие места создавали, реализовались в этой жизни, имеют семьи — и вот они в тюрьме, потому что что-то написали или куда-то сходили.
Даже у некоторых милиционеров было понимание, что происходит что-то не то. Помню последний разговор с режимниками, так они спрашивали: «Ну, а ты за что?» Говорю: «Людям помогал». — «Каким людям?» — «Разным людям». — «А тебе сейчас много кто помогает?» Я говорю: «Помогают, и даже этих людей в тюрьму сажают. Женщину, которая мне 20 рублей перечислила, посадили». Они помолчали, покачали головами и сказали: «Да, жестоко». Есть понимание… Ну, это работа, что им делать. Я думаю, есть люди, которые не выдерживали и уходили из системы. Я слышал такое. Некоторые — хлопая дверью, некоторые — тихо-спокойно. Выбор есть всегда. Как говорят зэки, никогда ничего не поздно, поздно только тогда, когда на тебя землю сыплют. А так всегда можно найти вариант выхода из ситуации. Тем более если она против твоей совести.
В Могилеве я думал: это же такой соблазн, вот придут и скажут: «Напиши прошение на помилование — и завтра дома будешь». А мне один зэк опытный говорит: «Слушай, это кажется, что оно просто. Тебе потом с этим жить. Не делай ничего, что потом будет мешать жить, совесть твоя будет болеть. Вот скажи „нет“ — и тебе будет легко». Я очень рад, что за время пребывания в этой системе не сделал ничего, за что мне было бы стыдно. Ничего. И поэтому живу очень спокойно.
В июле 2025-го ко мне пришел губопиковец. Это было 25-го числа, в тот же день, когда по радио передали, что освободили Тихановского. Я успел это услышать. И тут меня выводят и ведут куда-то, приходим в кабинет. Сидит какой-то человек гражданский. Думаю, видимо, сейчас прошение будет мне предлагать писать. Я уже приготовился, думаю: «Ну, сейчас ему скажу: „Что, государство меня простило?“ Он скажет: „Ну да“. Отвечу: „А я его — нет“». Подготовил такую речь. Но там оказался сотрудник ГУБОПиКа, который начал: «Вот если бы вы пошли с нами на диалог… Очень жаль, что вы не хотите рассказывать нам про „Вясну“, Беляцкого, волонтеров». Пытаясь намекнуть: если я пойду на диалог, то что-то мне за это будет, так сказать. Говорю: «Так, а сколько мне здесь сидеть осталось? Я же уже привык, мне уже без разницы». И это правда, я здесь не вру, на тот момент у меня уже привыкание произошло. Губопиковец говорит: «Ну так ведь может и больше быть». Намекал на 411-ю статью (Злостное неповиновение требованиям администрации исправительного учреждения). «Может, — говорю, — а можно завтра и сдохнуть. Сегодня жив — завтра мертв. Это дело такое». Он: «Ну, не так все печально».
Я стою и думаю: «А почему ты решил, что я о себе говорю?» Как говорил классик, люди смертны, и неожиданно смертны. Он начал что-то опять плести о диалоге, мол, вот они вас оговорили, намекая, что мои «подельники» меня оговорили (речь об Алесе Беляцком и Владимире Лабковиче. — Прим. ред.). В общем, разговор закончился ничем. Напоследок я поставил жирную точку, сказав: «Я вину не признал, не признаю и считаю себя незаконно осужденным. До свидания». — «Ну, если вы передумаете, Валентин Константинович…» — «Нет, не передумаю. До свидания». И все, и пошел. Больше меня никто за это время никуда не вызывал, никаких разговоров такого рода со мной не вел. Видимо, поняли, что я недоговороспособен.
«Что-что, расстреляют, Беляцкий, что же еще»
— Где было хуже всего: в ПКТ, в тюрьме, в колонии, в СИЗО или в ШИЗО?
— Хуже всего было в ШИЗО, конечно. И физически, и психологически. В тюрьме, как ни странно, я на строгом режиме отдохнул. Меня там меньше мучили. Там все было понятно. Была, конечно, своя специфика — камерная система, которая «высасывает» тебя, как говорят зэки, которые там долго сидят. И я вижу их. Там нет толстых, они все как мумии. Живые мумии. Они белые. И когда человек говорил: «Так я же на свободе весил 100−120 килограммов», я ему не верил. Тюрьма и правда высасывает тебя, твое здоровье. Но плюсы в том, что тебя там никто не трогает, администрация по-другому с тобой ведет себя. Там проще.
В ШИЗО хуже всего, потому что это физически и морально тяжело, особенно в межсезонье, зимой. Ты замерзаешь. Ты просто замерзаешь и не спишь. Не можешь спать. Из-за холода начинается колотун. Я там приседал-отжимался, но в таком состоянии ты все равно не можешь спать, потому что адреналином кровь погонял, сразу не уснешь. Нужно время, чтобы заснуть, а пока это время проходит, ты замерзаешь снова. И даже если батареи работают, они там не греют, хотя и горячие. Потому что они не чугунные, а стальные. Теплообмен очень маленький, отодвигаешься от нее на небольшое расстояние — и замерзаешь. Прислоняешься к ней — можешь обжечься. Были случаи, когда зэки засыпали возле батареи и получали ожоги кожи, лица. Еще там пол из плитки, ты не можешь на него лечь, почки вылетят. Я очень волновался за этот момент. Слава богу, все нормально. Врачи сказали — следы переохлаждения есть, но обошлось.
— Как вообще ваше состояние здоровья сейчас?
— Самая большая проблема с глазами — у меня глаукома. Причем в запущенной форме. Есть уже потерянные участки нерва — правый глаз видит только на 80%. С чем это связано, не знаю. Частично, может, и наследственность, у меня у отца глаукома была возрастная. Врачи говорят, что и стресс сильно повлиял, но мне кажется, что это еще и потому, что я большую часть времени провел в закрытых помещениях камерного типа — в СИЗО, потом ПКТ, потом полтора года на крытой. Но можно остановить, приостановить этот процесс. Я очень надеюсь.
— Неожиданный факт, что во время обыска 14 июля 2023 года у вас забрали детский игрушечный пистолет сына. Зачем?
— Во время обыска, а его проводил ДФР, забрали мобильные телефоны всей семьи и компьютеры. И вот они увидели детский пистолет. А мой сын очень интересовался реконструкцией с детства, ездил в лагеря ковбойско-индейские. Ну, мы ему и купили пистолет, стилизованный под американский кольт ХІХ века — револьвер с длинным стволом. Он явно детский, не надо быть экспертом. Ну вот его забрали, деньги — около 1000 евро, нашли флаги бело-красно-белые, все это разложили на кухне на столе и наверху — пистолет. Я еще говорю: «Что, хорошая картинка получилась? Но вот это же детский пистолет». Отвечают: «Для нас это не очевидно. Мы его изымаем для экспертизы».
И потом, когда следствие велось, меня периодически вызывали знакомиться с результатами экспертиз. Следователи сами в шутку говорили: «Ваш пистолет мы вашему сыну отдали». Я в ответ: «Да? Неужели? Что, подтвердилось, что это не огнестрельное боевое оружие?» — «Ну да, вот вы за экспертизу распишитесь». — «Вы хоть деньги с меня не взяли за экспертизу, надеюсь?» — «Нет-нет-нет, не взяли».
— Еще в СИЗО вы узнали о том, что Алесь Беляцкий стал лауреатом Нобелевской премии. Расскажите, что вы чувствовали в тот момент.
— Мне адвокат рассказала эту новость. Ну и я, конечно, сразу очень обрадовался. Но потом (полагаю, не только мне, но и самому Беляцкому) пришла мысль — а что же теперь с нами будет? Как это отразится на нашей судьбе? И когда нас вывели в коридор СИЗО, я с Беляцким столкнулся — он стоял рядом со мной с руками за спиной и лицом к стене. Это обычная процедура, когда выводят тех, кто под стражей содержится, в кабинеты. То есть для участия в следственных мероприятиях или свиданий с адвокатами. И вот Алесь тоже говорит: «Ты слышал новость?» Я говорю: «Слышал, поздравляю». А Алесь, мне показалось, в каком-то немного растерянном состоянии говорит: «И что же теперь с нами будет?» А я отвечаю: «Что-что, расстреляют, Беляцкий, что же еще?» (смеется)
— Как вы находили силы шутить?
— Невозможно без шуток. Я всегда нахожу место для шуток и каких-то смешных вещей повсюду, где бы я ни был. Такой у меня характер. Там и так хватает причин впасть в депрессию. Надо держаться, не загонять себя в это. Потому что как вы будете там дальше жить? Тяжело будет. Поэтому надо находить… На Володарке очень много смешного было, там весело. Изо всех мест, по которым я попутешествовал в этой системе, самые теплые воспоминания у меня остались о Володарке.
— Почему? Там лучше условия?
— Нет, условия там не лучше, это же старая тюрьма, какие там условия. Условия там гораздо хуже, чем сейчас на Колядичах. Но на Колядичах нет этого духа володарского и близко. Такой тюрьмы, пожалуй, нет и не будет уже. Там все было — и «дороги», и информация, все это проходило там. И какой-то у нас подобрался контингент нормальный. Я в подвале просидел два года, фактически в одной и той же камере. Там полумрак, крысы бегали и воровали нашу еду, которую мы клали на окно. А оно было на уровне пола. Мы боролись с ними за существование — давили и били тазиками.
И люди были интересные. Там контингент другой, понимаете. В колонии он немного распыляется, так как она большая, там тысяча-две людей. А там были бизнесмены, которых за дачу взятки посадили. Еще эти молодые ребята, которые по 328-й сидят. Мне было интересно пообщаться с молодежью. Многие из них мне в дети годились. Меня на Володарке называли Валик-джан. Потому что я был самый старший.
Ну, и там как-то у нас выстроено все было нормально и очень душевно. Камерная атмосфера в камере (смеется).
— Какой судьбы вы бы хотели вашим мучителям — например, охранникам колонии, силовикам, проводившим обыск, судье, прокурору, другим силовикам?
— Ой, это сложный вопрос. Там же тоже неоднородная масса. Я видел там людей, которые пытались сохранить достоинство. Вот у меня был начальник отряда предыдущий, и я постоянно смотрел на него и думал: «Боже мой, ты очень интеллигентный для этой системы. Ты сюда не вписываешься, ну не место тебе здесь. Просто не место. Тебя испортит эта система, тебе бежать отсюда надо, пока не поздно». И он, кстати, сбежал. Ушел. Я не знаю, по каким мотивам. Вот он выделялся. Даже когда сажал меня в ШИЗО, то просто говорил: «Стефанович, мне вас надо в ШИЗО посадить». Я говорю: «Да, гражданин начальник, я понимаю». — «Так на что нам написать акт?» — «А на что хотите, можем на опись, можем на жаргонное слово. Мне все равно».
— А жаргонные слова нельзя было использовать?
— По правилам заключенным нельзя ругаться и употреблять жаргонные слова. И если вы с администрацией разговариваете и скажете «шконка», «кешарка», то можно получить нарушение, а потом и ШИЗО. А это иногда тяжело контролировать.
Так вот, возвращаясь к вопросу о судьбе. Люди должны понимать, что нет оправдания пыткам. Просто нет. Даже тех оправданий, которые они себе находят, — что спасали страну и так далее. Вы представители власти, и вы должны руководствоваться законом, что бы там ни было. Как юрист и правозащитник я считаю, что они должны понести предусмотренную законом ответственность. Я не хочу какие-то проклятия на них слать, судьбы им желать неизвестно какой. Но ответственность должна быть. Причем я об отношении ко всем заключенным говорю, не разделяю на политзаключенных и других. Ведь такие условия в ШИЗО существовали всегда, бирки были и т. д. Мы, я имею в виду «Вясну», писали об этом все. Я обо всем этом писал, читал и знал. Просто сейчас все почувствовал на себе. И в этом смысле это была своеобразная «рабочая командировка» (смеется). Думаю, я там был не случайно, много чего видел, много чего слышал, все запомнил. И теперь я точно знаю, как нужно реформировать пенитенциарную систему.
Читайте также
Поблагодарить за статью